Бессон снял не хоррор и даже не готику в привычном понимании, а меланхоличную оперу про бессмертие как проклятие. Работает это ровно до тех пор, пока камера не переключается с интерьеров на диалоги: там, где должна быть химия между Владом и Миной, зритель видит два красивых лица, которые по очереди произносят реплики о вечной любви. Финальный поворот с заколдованными детьми-горгульями выглядит так, будто сценарий дописывали за неделю до премьеры.